POINT OF NO RETURN  
 
начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
Нелли Бекус-Гончарова.
ЛЮБЛИНСКИЙ ДНЕВНИК (Заметки культуролога)


     
   
 
Впечатления и страхи.

В день приезда в город Люблин не распахнул объятья навстречу только что прибывшим гостям (т.е. нам). Было воскресенье, и городское пространство предстало непроницаемым для тех, кто не в нем провел предыдущую трудовую неделю. Целое множество привычных жестов и движений стало вдруг невозможным. Поездка на городском троллейбусе, чашка кофе, телефонный звонок, почтовая открытка и т.д. -- потеряли свою обычную незаметность и легкодостижимость, и переместились в область труднодоступного.

Это, конечно же, огорчало, но и немного интриговало: город начинал вести себя кокетливо неприступно, как бы приглашая к затяжной игре в знакомство. Похожее впечатление создавал и городской ландшафт Люблина, т.к. с первого взгляда стало ясно, что между рукотворной и природной реальностью здесь продолжается борьба. Город как будто не вытеснил природу в разных ее проявлениях за свои пределы, то есть "не победил полностью". Временами маршрут троллейбуса, казалось, по ошибке покидал городскую черту, но потом, опомнившись, быстро возвращался в лоно каменно-блочных конструкций. Город вроде прятался от посторонних взглядов в лесу. Как потом оказалось -- в парке, но лес в городе (то ли наоборот, город в лесу), успел отбиться в нашем неокрепшем сознании новобранцев Люблина и занял свое место в церемонии первого знакомства с ним.

Там, где он все же обнажался своими архитектурными прелестями нашему взгляду -- то все равно оставался платоническим: его строения, украшенные вывесками, были лишены своего привычного объема. Так как было воскресенье, все они оставались для нас предметами чисто визуального потребления, плоским изображением, художественной поверхностью для наших блуждающих (и голодных) взглядов, которую никак нельзя использовать практически...

Впрочем, уже на следующий день все эти впечатления испарились. Зеркальная непроницаемость воскресенья сменилась безоблачной прозрачностью понедельника. Чашка хорошего кофе (которую можно было выпить на каждом шагу) успокоила (в смысле взбодрила) окончательно. Сразу стало не о чем беспокоиться. Коль скоро этот Люблин-Сезам открылся (этот образ участвует в реальной жизни города, т.к. один из супермаркетов в центре города называется "Сезамом"), исчезла и тревога за ближайшее будущее -- оно, вместе с первой порцией качественного кофеина на люблинской земле, получило определенные гарантии будущего благополучия.
 
а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.


Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.


Андрей Приепа.
Белый город.


Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.


Ирина Зеленкова.
"М"-метро.


Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.


Нелли Бекус. Эмиграция: жизнь в другой парадигме.

Виктория Герасимова. BREF,

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Кульшат Медеуова.
Рождение симулякра


Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида
   
 
  О Люблине

Статус города, на который полагались наши надежды в ближайшие три недели, закреплен за Люблином достаточно давно -- в 1317 году. (Будь это не город -- наши ожидания, вероятно, были бы другими). Самостоятельные исследования его закоулков, аллей и улиц были довершены, в конце, организованной экскурсией, снабдившей нас достоверной информацией. В результате всех этих операций, пространство города приобрело в нашем представлении своеобразную устойчивость и завершенность.

Исторические места, пересыпанные точками вполне современной практичности и полезности, дают ощущение легкого эклектизма, который не кажется ни навязчивым, ни безвкусным. Город стал похож на нового знакомого, поступки и действия которого, со временем, становятся более понятными, суждения -- обоснованными, а существование -- исполненным внутреннего смысла.

Герб Люблина -- обязательный атрибут европейского города -- несет традиционную информацию о событиях в истории. Будучи сам подвержен изменениям, (в результате которых, на нем изображен белый козел с виноградной веткой), герб интересен, главным образом, как символ этого места, удержавший свою символичность, не взирая ни на какие содержательные преграды. На пути к легенде большинство событий теряет свою реалистичность, выхолащивается в части своего настоящего значения и замирает в виде красивого повествования со смыслом. Такое повествование о гербе Люблина, как и в большинстве подобных случаев, содержит откровенные противоречия и условности: коза, некогда спасшая жителей города в тяжелое время и завоевавшая право быть изображенной на гербе, была безосновательно заменена белым козлом. Виноград, который, по замыслу, должен был показать, чем занимаются люди этого края, тем не менее, никак нельзя назвать той культурой, на которой строится или строилась экономика здешних мест. Скорее, виноградная ветка отражает несостоявшиеся планы этим заняться.

Познавательный интерес к городскому пространству Люблина формировался под влиянием этой раздвоенности между реальными местами и их отражением в истории, то и дело переходящей в вымысел. Главная улица с традиционным названием "Краковское предместье" и множеством баров, кафе и магазинчиков, Замок, городской парк и т.д. -- были обследованы нами в первые же дни. Но поскольку запланированная стратегическая экскурсия по городу состоялась лишь в конце второй недели, все достопримечательности, хоть и предоставлялись нам в пользование, сохраняли свою самостоятельность и отстраненность, которая, возможно, была также следствием временности нашего пребывания.

Так или иначе, будучи небольшим городом на юго-востоке Польши, Люблин оказался вполне удачно вписанным в те функции, которыми он наделялся как место проведения Летней школы для желающих познакомиться с польской культурой и языком.


Язык и центр.

Знание языка или желание его изучить прямо пропорционально тем возможностям общения, которые он предоставляет. С этой точки зрения, пребывание в Люблине оказалось на редкость психологически продуктивным. И не только потому, что вокруг располагались натуральные польские ландшафты. Одно дело -- вступать в разговоры с поляками, которые бродят по улицам, торгуют в магазинах, варят кофе в "кавярнях" или преподают в университете. Совсем другое -- обсудить только что увиденный фильм (польский) с француженкой, перекинуться приветствием (польским) с испанцем.

Разноязыкое общество, собравшееся под крышей одного общежития на улице Зана (словаки, болгары, румыны, французы, испанцы, белорусы и т.д.) искало пути для взаимопонимания не на каком-нибудь общепризнанном языке межнационального общения -- на английском или французском -- а на польском. Ненавязчивая потребность в польских глаголах и существительных, а также наречиях и междометиях, на месте зыбкой глади непонимания создавала твердую почву под ногами коммуникации -- и эта почва имела особенности явно польского национального характера.

Стало ясно, насколько условно понятие центра мировой культуры в современной цивилизации, и как мало, в действительности, оно связано с реальными топологическими координатами на географической карте земного шара. На самом деле, любое место, в котором собираются люди из разных стран -- и при этом находят общий язык -- отвечает требованиям такого центра -- он может находиться хоть на острове Пасхи. Может быть, странно, что за этой истиной приходится куда-то ехать -- в принципе, это становится понятным еще в школе, когда, глядя на глобус, узнаешь о круглой форме земного шара -- все точки на его поверхности равноудалены от центра и потому одинаково вторичны, если претендуют на его статус и место. Такая геополитическая трактовка реальности подводит обоснование к выводам о пригодности для общения практически любого места на Земле (разве что при условии терпимого климата).

С одной стороны, отвлеченность от места и окружающего ландшафта, а с другой -- изначальная укорененность в нем того языка, благодаря которому что-то происходит -- создает эффект свободы от языка (все вольны говорить на каких угодно языках и диалектах) и одновременно явную и естественную в нем потребность, которая вытекает из постоянного обращения к неотступно соседствующей польской действительности. То ли лето расшатывает многие формы традиционных предпочтений, то ли польский язык и вправду не меньше английского подходит для всех -- только общение в масштабах собранного в Люблине сообщества протекала успешно.


Материя мысли.

Изучение языка требует определенных пожертвований. Неизбежно приходится отказываться от тех смыслов, значений и понятий, на которых строится восприятие, но которым, к сожалению, нет языковых соответствий в уже освоенном пространстве чужого языка. В результате возникает сбой в работе механизма осмысления, видения, говорения, и просто определения окружающей реальности. (Не потому ли туристы так тщательно фотографируют, снимают на видеопленку, т.е. визуально фиксируют то, с чем встречаются на чужой новой территории, поскольку все остальные, не визуальные, а риторические, языковые формы отражения действительности либо резко сужаются, либо становятся недоступными).

Кризис восприятия действительности (и именно тогда, когда оно наиболее необходимо -- т.к. человек отправляется в путешествие за новыми впечатлениями) выражается в том, что сознание пребывает в постоянном движении, метании в пространстве между: сложившимся типом восприятия реальности внешнего мира (полагающегося на свой язык) и выражением его результатов, которые в привычном виде (т.е. на своем языке) средой не принимаются. Новый язык -- как протез, к которому надо привыкать какое-то время, претерпевая дискомфорт и неудобства.

Само мышление в этот момент приобретает необыкновенную материальность и телесность, со своими границами, своей поверхностью, своим внутренним ("родным" языком) и внешним (языком новым). Можно почувствовать, как язык становится тесным, как неподобранная по размеру обувь, мешает не только говорить, но и думать, и даже видеть. Какое-то время мысль существует мелкими перебежками на новые территории. Возникает ситуация неопределенности мысли, которая покинула свои языковые владения, но не смогла пока закрепиться на чужих.

Эмиграция мысли оказывается делом не только не простым, но и хрупким. Иллюзия состоявшегося перехода разбивается о малейшие препятствия в образе то нового слова, незнакомого понятия, то откровенного непонимания того, что уже удалось сформулировать. Как лед в бокале с вином -- какое-то время сохраняет свою кристаллическую автономность и не спешит без остатка раствориться -- мышление, окунаясь в новый язык, не спешит потерять свою самостоятельность, держит старую форму в новой среде.В обоих случаях, помогает время -- стоит запастись терпением, обживая мыслью новые лингвистические территории.

   
   
 
  Польская "тожесамость".

Поскольку всех нас привел в Польшу польский язык, то именно он выступил проводником к действительности, в которой мы оказались. Однако эта наша случайная и видимая связь, по всей вероятности, имеет более глубокую подоплеку. Оказавшись в ситуации диалога с культурой -- а таковым, в принципе, изначально является любое ребывание человека в культуре -- человек задается вопросом о своем собеседнике, т.е. о том, кто этот диалог поддерживает с другой стороны. Общение с польской культурой показало, "кто говорит" на ее территории. При видимом разнообразии "собеседников" -- в таком качестве выступала фотография, живопись, кино, литература, обычные люди, наконец, -- оставалось ощущение их почти мистической причастности (или принадлежности) к одному и тому же. Постепенно стало проясняться, что на самом деле диалог ведется не с конкретным замыслом, фильмом, автором, историческим сюжетом или современным фактом -- а с их внутренней подоплекой (идентичностью?), связывающую всю культурную реальность воедино. Это своеобразная польская "тоже-самость", которая пронизывает все актуальные творения этой культуры.

На протяжении трех недель пребывания в Люблине мы неоднократно убеждались в этом феномене польской культуры. Подобная взаимозаменяемость различных фрагментов мозаики культурной истории часто выручала людей, которые по роду своих занятий заботятся о ее целостности. В рассказах по истории -- там, где она прерывалась -- скажем, когда польского государства не было на политической карте Европы, а это достаточно долгий период почти в четыре столетия -- преподаватель истории переходил на литературные сюжеты, тексты, написанные в этот период. Литература свободно подменяет историю и не возникает никакого ощущения незаконности этой операции.

Творчество живописца Яна Матейки (1838-1893), хрестоматийно известного своими историческими полотнами, неизбежно переводит интерес в область истории -- он был достаточно политизирован и в выборе сюжетов, и в подходах к их изображениям. (Рисовал на одном полотне исторических персонажей, которые в действительности не могли находиться вместе, т.к. жили в разное время, и, таким образом, по особому толковал их отношения; создавал такие образы известных героев польской истории, которые иначе показывали их роль в существовании государства, создавали дополнительные, и часто уже современные значения и т.д.). Речь идет о том, что происходило, какое смысл имело, и что, наконец, думал об этом художник, который начинает выступать в роли, скорее, политического обозревателя.

Сквозь призму субъективного и художественного зрения Яна Матейки современники смотрят на прошлое, к его мнению прислушиваются, его комментируют и разъясняют. А мы тем временем видим, как живопись беспрепятственно переходит границы своего определения как искусства и существует в открытом пространстве культурного знания.

Итак, история легко подменяется литературой, живопись -- историей, история -- романтическим вымыслом, вымысел -- реальностью. Все это становится возможным благодаря необыкновенной внутренней цельности, на которую нанизываются разнообразные формы жизни в польской культуре.


История в поисках идеалов.

Возможно, из-за того, что своя история для поляков часто оказывалась недостижимой, у них выработалась особая интонация в отношении к ней. В этой интонации звучат нотки своеобразной ностальгии по тому, чего не случилось, но могло произойти, если бы не те или иные обстоятельства. История оказывается чередой различных событий, или критических точек, в которых Польша находилась в ситуации реального выбора, на перекрестке разных путей возможного развития -- и каждый раз речь идет не столько о том, что было в действительности, что было выбрано, а о том, что могло бы быть. Многочисленные проекции этих возможностей сослагательного наклонения, потенциальных событий, невыигранных побед -- все вместе создают какую-то другую Польшу -- ее не было в реальной истории, но она явно существует в представлении людей -- как платоновская идея, как форма воображаемого "Я" польской реальности.

Это объясняет внутренний романтизм, которым пронизано отношение польского к себе -- оно адресовано не к себе настоящему, реальному, но, чаще всего, к себе идеальному, содержащему все те правильно сделанные ходы, выигранные сражения и заключенные перемирия, нарисованные картины и сохраненные жизни, которых иногда не достает в действительности. Эта особая форма возвышенности -- над будничным здравым смыслом -- которая возникает из-за буквального отказа считаться с уже свершившимися фактами, с необратимостью истории. Правда, в области духа, в воображении, наконец, в культуре -- это не так уж невозможно, и потому немного действительно. Можно предположить, что именно здесь таится один из источников той энергии, с которой развивается современная польская культура.

Однако зачастую увлеченность возвышенным наносит ущерб польской культуре. То и дело весь мир начинает прославлять польского поэта, кинорежиссера, композитора, которые оказываются никому неизвестными у себя на родине. (Так было и с Чеславом Милошем, получившим Нобелевскую премию, и только после этого узнанным в Польше, и Кшиштофом Кислевским, который приобрел всемирную славу, а лишь затем получил признание в Польше, и др.)

Можно только предполагать, в какой точке воображаемого, идеального пространства витает Польша в мыслях о себе, когда другие открывают ей глаза на самое себя. Из этого также следует вывод о необходимости этой фигуры "другого", без которой может не произойти встреча с собственной действительностью в польской культуре. (Уж не этого ли "другого" -- мифологического героя, без которого не может состояться польская действительность, пытается отыскать контролер в троллейбусе, когда предлагает безбилетному пассажиру пойти на чашку кофе, и говорит при этом с ним по-английски? Поначалу эта ситуация кажется предельно веселой в своей абсурдности, потом она проясняется. Просто ни один поляк не упускает возможности обнаружить и проявить присутствие "другого", т.е. чужого (который отгораживается, выводится за пределы своей территории самым простым способом -- с помощью иностранного языка) -- того, кто дает хоть малейший шанс на укрепление своих собственных позиций в реальном мире).

Так или иначе, но становится очевидным прагматический интерес Польши и поляков к окружающему миру -- он необходим для того, чтобы время от времени возвращаться из заоблачных мечтаний о себе возможном -- к себе настоящему, к своему настоящему.

   
   
 
  История сквозь призму фотографии.

В галерее современного искусства под названием "Бункер Штуки" в Кракове в момент нашей поездки проходила выставка польского фотографа Войцеха Пражмовского "100 фотографий". Одна из серий его работ -- связана со старыми фотографиями, наложенными друг на друга -- напрямую связана с проблемами истории, прошлого времени, памяти.

"В моих работах постоянно присутствует сопротивление времени, борьба с его влиянием. Поэтому и каждая из фотографий, представленная в Кракове -- это фотографии последних десяти лет -- связана с уходящим временем". (Из интервью В. Пражмовского).

Разглядывая снимки Пражмовского, начинаешь вместе с ним переживать современность как "критический" момент в культуре фотографирования, реально ощущать ее перегруженность собственным наследием. Накопилось большое количество отбитков прошлого, и они грозят превратить в хаос упорядоченное по своей природе пространство визуальной документации, к которой с полным правом можно отнести старые фотографии.

Пражмовский своей фотографией (самой постановкой вопроса о старой фотографии в пространстве новой, своим подходом к ее культурным значениям) призывает разобраться, упорядочить прошлое, приготовить его к транспортировке в будущее. Фотография Пражмовского -- начало этого бесконечно длительного процесса. Причем, речь идет не просто об "упаковке" старого в новые внешние формы. Это, скорее, переработка фотографических образов, благодаря которой современный человек не только информируется о событиях прошлого, но и попадает под их воздействие, ауру. Пражмовский справедливо считает, что аура этих снимков существует не только на лицевой стороне почтовой открытки или старой фотографии, но и на ее обороте, там, где хранятся сообщения, пожелания, поздравления -- т.е. присущие тому времени и месту слова. В его фотографической обработке лицевая и оборотная стороны фотоснимков накладываются друг на друга, начинают поддерживать старые значения, и при этом создают новые.

В процессе этой работы автор неизбежно сталкивается с необходимостью как-то трактовать то расстояние, которое разделяет его и выбранные им старые фотографии. В жизни обычного человека здесь включается память. Известно, что в человеческой памяти действуют иные законы упорядочивания реальности -- удаленные и несовместимые события и факты сближаются, накладываются, собираются воедино, образуя новые явления, не имеющие (не имевшие) аналогов в действительном прошлом, но существующие в реальности его восприятия сквозь призму памяти. Фотографии Пражмовского чем-то напоминают человеческую память. Он создает в своих снимках "сандвичи" из нескольких пластов прошлого, где они накладываются, пропитывают друг в друга, дают новое понимание старых связей. Выводится на видимую поверхность то, что замаскировано временем и природой человеческого забвения.

Конечно, так же как и память отдельного человека, эти работы -- всего лишь одна из интерпретаций происшедших и сфотографированных фактов или событий. Однако им свойственно внутреннее соответствие логике интерпретируемого, что в действительности более ценно, чем традиционная правдивость смысловых объяснений или чем насыщенность сюжетными изобретениями, взятыми извне.


Прошлое и настоящее "в цвете" Вавеля.

Как таковое отношение прошлого и настоящего Польши неожиданно возникает там, где, казалось бы, меньше всего ты настроен на рациональный лад и склонен выводить на поверхность подобия. Во время экскурсии в Кракове на Вавельский Замок -- где сохранились интерьеры королевских покоев XVII века -- вдруг открылась почти невозможная связь между колористикой этих залов, кабинетов и спален -- и манерами сочетать цвета в современном убранстве польских домов... Трудно заподозрить какую-либо нарочитость в этом сходстве.


Презумпция кинозрителя в "доме" польского кино.

Современный польский кинематограф в тех своих проявлениях, которые нам были показаны, с одной стороны, вписывается в общекультурную логику развития кино в конце 90-х, но, с другой, остается в границах тех определений, которые задаются его принадлежностью к польской культуре. Нельзя сказать, чтобы эти две логики друг другу явно противоречили. Они, скорее, конкуренты в борьбе за внутреннее пространство кино, а еще точнее -- за того, кто его смотрит.

Новые фильмы с участием заведомо хорошо знакомых польских актеров, снятых известными режиссерами -- играют во вторые ворота, поскольку создают своеобразный уют на территории кино для польского зрителя, который чувствует себя там "как дома". Так выглядят практически все фильмы с участием Ежи Стура, Богуслава Линды, Цезара Пазуры и др.

Своеобразного апофеоза эта близость к польскому зрителю достигается в фильме "Любовные Истории", где в качестве режиссера, а также главного героя -- но в четырех лицах -- выступает Ежи Стур, а сюжет проигрывает в нескольких вариациях судьбы героев, в зависимости от их выбора между земной прагматикой и возвышенным романтизмом. Симпатии кинозрителя всегда безоговорочно предлагается передать неизбывным романтикам. Но и они, к сожалению, иногда заходят в тупик со своим идеализмом -- один из них, например, в фильме "Список прелюбодеек", где главный герой (снова Ежи Стур) не может помочь своему иностранному гостю (здесь, к тому же, проигрываются отношения с "другим", которого этот гость на протяжении всего фильма олицетворяет) в простых человеческих забавах, т.к. ход к ним оказывается перекрытым -- на первый взгляд -- его житейской непрактичностью, но на самом деле -- его собственной жизнью, его образом мыслей, его представлением о мире, как оказывается, мало совпадающим с действительностью. Все эти проблемы освоены и "запатентованы" в польской культуре, и особый взгляд на них, новая форма их представления одновременно помогают продвижению самой культуры во времени, продлевают актуальность извечных польских вопросов к самому себе (см. выше).

С другой стороны, многие достижения мирового массового кино, в том числе коммерческого, сейчас активно переводятся в масштабы польского мировосприятия, снимаются разные фильмы, пародирующие, к примеру, американские комедии или боевики. Однако они не просто копируются, переснимаются, но и преображаются, становятся больше похожими на героев польской действительности. Будь то коммерческий кинопроект под названием "Псы", или кинокомедия "Киллер" -- они разрабатывают польские варианты общемировых принципов киноуспеха.

Уже после короткого знакомства с тем, что создается в польском кинематографе в последнее десятилетие, бросается в глаза, что он достаточно адресно обращается к своему зрителю. Под него (зрителя) подстраивается, к нему приспосабливается и о нем заботится польское кино. И дело не только в финансовой зависимости. Даже знакомство с "чужим" кинематографом (если речь идет не о закупленных фильмах, а поставленных и снятых в подражание им польских картинах) -- происходит для польского кинозрителя не на чужой территории и даже не на нейтральной -- а на своей собственной, т.е. там, где он чувствует себя наиболее комфортно и уверенно.

 

 

   
 
  Город, оставленный Королем...

В фильме "Список прелюбодеек" сюжет разворачивается на фоне Кракова -- его улиц, площадей, общей атмосферы. Так случилось, что фильм этот мы смотрели сразу по возвращении из Кракова, и представление о городе складывалось при активном взаимодействии реальных впечатлений, полученных в быстром темпе туристической экскурсии и кинематографических зарисовок, сконструированных режиссером и оператором фильма. Но даже при таком восприятии, усиленном художественными приемами и оптимальными фокусами, Краков не сложился в общую картинку, соответствующую какой-либо реальности, он остался для нас городом-облаком, появившимся и исчезнувшим через мгновение. По старой привычке отдавать себе отчет в происходящем, даже когда это почти невозможно, надо было как-то собрать это облако воедино, и сделать это, не слишком увлекаясь фантазией и выдумкой.

Среди исторических фактов, которые могли понадобиться при составлении своего осмысленного мнения, существенным является то, что Краков некогда (В XYII веке) был оставлен королем (это был Зигмунт Третий -- 1587-1632), который перебрался в Варшаву. Чтобы понять, можно ли обнаружить какие-либо следы этого ухода на улицах Кракова, надо было представить всеобщий исход значительности, который шлейфом вьется за столичными городами... Возможно, оправившись от этого события, или именно для того, чтобы это сделать поскорее, Краков приобрел внутреннюю самостоятельность, которую отличает не только своя история (это есть у всех мало-мальски приличных городов), но и свое активное настоящее.

В тот единственный вечер, который мы провели в Кракове, нельзя было не заметить реальной жизни, которая не прекращается на краковских улицах даже ночью. Город как будто опасается даже ненадолго оставить своих гостей и постоянных жителей (может быть, чтобы и они не покинули его, по примеру короля), и разными способами демонстрирует и подтверждает свое живое присутствие... Оно сквозит буквально во всем -- будь то представление уличного театра, освещенный Вавельский Замок, готовый хотя бы к внешнему осмотру в любое время суток, "живая скульптура" на улице -- человек, готовый изображать кого угодно даже в половине первого ночи, или просто работающие всю ночь напролет кафе и сидящие в них и никуда не спешащие люди.Неустанная активность города, наложенная на наше знание об истории с уходом короля -- символа не столько власти, сколько центра -- начинала восприниматься как форма ответа польскому королю и тихого, цивилизованного несогласия с ним.

Поскольку форма правления в Польше давно изменилась, и адресат этой реакции остался в прошлом, дивиденды -- т.е. явное удовольствие и пользу от нее -- получаем мы. Именно нам достается возможность испытать себя городом настоящего, который непритворно и открыто участвует в жизни каждого, кто хотя бы ненадолго оказался в Кракове.


Обратный путь

Есть много способов покинуть территорию Польши. Однако один из них позволяет достичь наибольшего равновесия между внешним событием, сопряженным с формальностями, и сопровождающей его метафизикой своего внутреннего. Это обычная электричка, которая за час с небольшим односложно и решительно перевозит из Тересполя в Брест через ту полоску ничьей земли, на которой совершается ритуал смены одних человеческих условностей другими. (Эта земля не имеет другого смысла существования, кроме как символизации власти человека над поверхностью земного шара, демонстрации тех успехов, с которыми человеческие слабости подчиняют себе объективную физическую реальность).

Благодаря своей краткости и неприкрытой целенаправленности -- пересечь границу -- электричка приобретает функции своеобразного психологического прибора, в ней почти физически переживаешь процесс трансформации своего "Я". Те его очертания, которые были востребованы окружающей польской действительностью, заменяются новыми. И буквально, и образно это выглядит так, что, поздоровавшись по-польски с проводником вагона в Тересполе, ты прощаешься с ним же по-русски в Бресте. Короткий переезд электричкой позволяет ощутить всю реальность этих перемен. Она выступает в роли машины о-внешнения того, что было вынуждено в течение последнего времени пребывать в скрытом состоянии, и, наоборот, точкой автоматического перевода во внутреннее всего того, что составляло внешнюю жизнь в Польше.

Пожалуй, именно для этого необходима граница: коль скоро существуют разные формы существования человека в пространстве, необходим хотя бы короткий период адаптации, который позволит успешно оказаться у себя дома.



Люблин. Минск. Август 1998

 
а также:

Кульшат Медеуова.
Пост-перипатетика.


Владимир Парфенок.
Путешествие в поисках фотографии.


Андрей Приепа.
Белый город.


Жан Бодрийяр.
Город и Ненависть.


Ирина Зеленкова.
"М"-метро.


Нелли Бекус-Гончарова.
Беларусь в масштабах реальности. Турист и путешественник как жертвы провокации.


Нелли Бекус. Эмиграция: жизнь в другой парадигме.

Виктория Герасимова. BREF,

Виктория Герасимова. Нечего глазеть в окна.

Кульшат Медеуова.
Рождение симулякра


Бенджамин Коуп. Призраки Маркса: бродя по Минску по следу Дерида

вверх

 
   
POINT OF NO RETURN   
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

аллегории чтения

Дунаев. Коллекционер текстов

 


www.000webhost.com