АЛЛЕГОРИИ ЧТЕНИЯ   начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
ЕКАТЕРИНА ДЕГОТЬ О СОРОКИНЕ.
РЕЦЕПТ ДЕКОНСТРУКЦИИ.


[Источник: ПУШКИН #4 ]

   
   
 

Пушкин Ты сказала, что Владимир Сорокин не концептуалист.
Деготь Когда это я тебе сказала?

Пушкин Ты мне по телефону сказала.
Деготь Ты не можешь так начинать интервью: ты ссылаешься на разговор, неизвестный читателю.

Пушкин Тогда такой вопрос. Недели две-три назад я разговаривал с Приговым, и он говорил о московском концептуализме как об общекультурном явлении, в том числе и о литературе. Он сказал, что в московском концептуализме автор не имеет фиксированной точки зрения, автор и текст разведены, нет определенного места говорения, нет авторскости; но что единственный из концептуалистов, кому позволяются величественные высказывания, -- это Сорокин, величественный, как Лев Толстой.
Деготь Вся наша беда в том, что у нас мало писателей и художников, и по этой причине у нас постоянно путают такие вещи, как художественное направление и круг. Действительно, существует круг людей, которые держались вместе, вместе начинали, обменивались мыслями, мнениями, творческими задумками, но художественное направление -- это нечто более широкое. Однако из-за того, что участников слишком мало, многие очень болезненно переживают, если кто-то выходит за рамки круга. Тогда как давно уже неплодотворно рассматривать Владимира Сорокина в рамках так называемого московского концептуализма.
Дело в том, что когда мы говорим "московский концептуализм", мы, с одной стороны, имеем в виду все современное искусство (до московского концептуализма современного искусства в России после войны не было), а с другой -- это еще и определенное течение в искусстве. Вот почему возникает такая путаница.

Пушкин Другой вопрос. Мой приятель, австрийский славист, недоумевает, почему Сорокин в России менее знаменит и менее читаем, чем на Западе. Итак, станет ли Сорокин Львом Толстым? И станет ли массово читаем?
Деготь Сорокин, безусловно, уже стал Львом Толстым. А вот будет ли он столь же массово читаем? Думаю, нет. На Западе Сорокин достаточно известен в литературных кругах. Он стал несколько более известен за счет того, что пишет и ставит пьесы. Да кто сейчас широко известен!

Пушкин Расскажи о конференции по Сорокину, на которой ты выступала.
Деготь Эта конференция показала, что Сорокин очень этаблированная фигура (дело не в известности) -- более, чем кто-либо другой из современных русских писателей. Проходила эта трехдневная конференция в октябре, в германском городе Мангейме; приехал специалист даже из Австралии. Собралась очень пестрая компания: например, убеленные сединами господа в костюмах и солидные дамы (в Москве показалось бы странным, если бы такие люди вдруг заинтересовались творчеством Сорокина). Время от времени их академический дискурс прерывался обширными цитатами из Сорокина, а поскольку это были в основном потоки мата, все это выглядело как некие сублимации немецкой профессорской души.

Пушкин Кто был устроителем?
Деготь Профессор Дагмар Буркхард из Мангеймского университета. По словам Игоря Смирнова, главной задачей конференции было доказать возможность изучения творчества Сорокина исключительно в рамках литературы (в то время как сам писатель претендует на большее).

Пушкин Мне рассказывали, что там были даже доклады типа "Сорокин и Хайдеггер" или "Сорокин и Кант".
Деготь Конечно, трудно себе представить, скажем, доклад на тему "Творчество Анатолия Приставкина и Кант", но Сорокин сам провоцирует подобного рода высказывания. Его творчество высокотеоретично, он оперирует уже готовыми моделями, теоретическими и литературными, он привык к огромному количеству цитат, в том числе и литературоведческих, поэтому его тексты -- рай для исследователя, для теоретика литературы и рай для интертекстуальности. Ориентированные на философию докладчики получили возможность сравнивать его с Кантом, а литературно ориентированные могли найти литературные примеры -- как энциклопедически образованный в литературе Игорь Смирнов, который просто не мог остановиться, указывая на параллели то с Константином Леонтьевым, то с Соловьевым, то с Андреем Белым...
В том, что и философы и литературоведы способны многое найти в текстах Сорокина, одна из причин столь большой популярности писателя среди славистов. Я думаю, его слава, еще не достигшая апогея, со временем выйдет за рамки этой дисциплины. Думаю, что его еще откроет для себя мировая теория.
Однако не берусь утверждать, что черты, привлекающие западных исследователей в творчестве Сорокина и являющиеся с западных позиций большим достоинством, есть достоинство с русской точки зрения. В западной литературе много сугубо маргинальных по происхождению феноменов, никогда не стремившихся создать новую картину мира и тем не менее именно благодаря своей маргинальности сделавших карьеру. Сорокин, напротив, оказался интересен Западу именно как русский писатель, принадлежащий к ряду тех, кто берет за сердце вещей: Толстой, Достоевский. Другое дело, что, как Сорокин сам говорит, в литературе Лев Толстой сейчас невозможен; например, у нас есть Солженицын -- ну и что, он стал новым Львом Толстым? Не думаю, что литература может сегодня занимать какое-то важное место в сердцах масс. Хотя для объективной литературной истории Сорокин давно уже Толстой. Правда, такого доклада, "Сорокин и Толстой", на мангеймской конференции не было, хотя его следовало бы ожидать от русских участников.

 
а также:


Владислав Софронов-Антомони
Путеводитель по сегодня


Арсен Меликян
EZRA POUND


Михаил Рыклин.
Борщ после устриц.
(Археология вины в "Hochzeitsreise" В. Сорокина)


Павел Пепперштейн
Тело, текст, препарат
(наши колонии в мозгу)


Оксана Тимофеева.
Черные Кони.


Татьяна Тягунова.
Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?


Жиль Делез.
Литература и жизнь.


Поль де Ман.
Критика и кризис.


Л. М. Ермакова.
Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.


Доминик Фернандес.
Пруст -- ничей сын.


Вальтер Беньямин.
К портрету Пруста.


Валерий Подорога.
Белая стена - черная дыра.


Александр Сарна. Жест Бердяева: кинетика смысла («дистанция власти» в межличностной коммуникации)
 
   
  Пушкин А о чем говорила ты?
Деготь Мой доклад назывался "Сорокин в новорусском контексте". Он был посвящен тем изменениям в творчестве Сорокина, которые ускользнули от внимания большинства западных исследователей Сорокина и которые были совершенно очевидны на этой конференции для Сабины Хэнсген, для двух молодых славистов -- Наташи Друбек-Майер из Берлина и Томаша Гланца из Праги -- ну и русских: Вячеслава Курицына и Михаила Рыклина. Мы знаем, что Сорокин много лет молчал, чего на Западе не заметили -- в это время его там много издавали; он прервал свое молчание совместной с Олегом Куликом книгой "В глубь России". Базовым для моего сообщения текстом был сценарий фильма "Москва", написанный Сорокиным в сотрудничестве с Александром Зельдовичем. Сейчас фильм снимается.

Пушкин Ты можешь поподробней рассказать?
Деготь Очень важно, что речь идет о Москве. В сценарии есть сюжет, связанный с людьми, взаимоотношениями, Любовями, смертями, но фильм называется "Москва", потому что он об определенном образе жизни, об определенной реальности. Существует традиционный дискурс о России, хорошо нам знакомый начиная с Чаадаева, где в том числе есть и квазиэротические составляющие (такие, как вагина той коровы, в которую засовывал свою голову Кулик, двигаясь "в глубь России"). Но в последнее время дискурс о России все больше заменяется дискурсом о Москве (начало тому положил неоконченный роман Андрея Платонова "Счастливая Москва"). Москва все еще остается чем-то исконным, непроясненным и пустым, как слипшиеся пельмени (любимый образ Сорокина). Дело в том, что Москва -- это и есть Россия, но включающая в себя еще и советский опыт; в этом отличие позиции Сорокина от официальной теории московской православной народности. А отличие его от концептуализма в том, что писатель пытается превзойти свойственные концептуализму позиции анализа и критики. Обсуждая Сорокина, стоит говорить не о круге московского концептуализма, а о некоторых структуралистских и постструктуралистских теориях, которые породили среди прочего и концептуализм, то есть, в самом широком смысле, искусство, основанное на вербальных моделях. Сорокин хочет выйти за его пределы. Опыты такого рода предпринимаются во всем мире, у нас в основном теми же Куликом и Бренером. Однако наблюдатели со стороны академической науки, филологии, славистики не сразу заметят, что Сорокин пытается превзойти логоцентрическое отношение к миру, критическую позицию и, конечно, аналитическую.
Если говорить кратко, произошла деконструкция ("о которой все время говорили большевики"). Постструктуралистские теоретики, и прежде всего Деррида, столько сил положили на демонстрацию того, что все оппозиции относительны, -- и вот наконец их услышали. Есть, конечно, авторы, которым Деррида как о стенку горох, но Сорокин относится к тем (хоть, возможно, никогда и не читал Деррида), кто чуток к новым веяниям, к духу времени -- он действительно полностью все деконструировал: Сталина и Гитлера, советский опыт и западный, официальное и неофициальное, жизнь и смерть, наконец.
Художественный мир эту деконструкцию всего заметил первым, потому что художественный мир давно руководствовался сочинениями Деррида, Бодрийара и Вирильо, -- может быть, на протяжении многих десятилетий он оставался самым благодарным читателем этой философии, которую кроме него, наверное, никто и не читал.
Ощущение реализованной деконструкции есть и у Сорокина: один из героев его сценария пытается найти место для отстраненного суждения и проигрывает. Понятно, что парадигма отстраненного суждения -- это еврейская парадигма, но одновременно это и парадигма неофициальной традиции, концептуалистской традиции. Симптоматично, что герой одной из новых пьес Сорокина "Свадебное путешествие", еврей-психоаналитик Марк (кстати, и это не случайно, его адрес в пьесе -- это адрес Бориса Гройса), терпит крах в попытках психоанализа героя. В сценарии "Москва" опять появляется Марк, опять единственный еврей среди всех героев, и он погибает -- кончает с собой. Понятно, что отношение писателя к своему герою двойственно: в какой-то момент Марк говорит: "Я не нужен России", и сам Сорокин не может не чувствовать, что тоже не нужен России, ведь он из той же среды.
Погибают в сценарии два героя: еврей и новый русский, олицетворяющие позиции критики и включенности. Проблема Сорокина сейчас -- это исследование возможностей не влипнуть ни в то, ни в другое. В результате из трех героев сценария выживает и даже получает приз в виде денег и жены (точнее, двух) некий Лев: он русский, но живет в Израиле, ходит в одежде хасида, чтобы иметь привилегию провозить через границу черный нал якобы на нужды еврейских общин, и по сценарию зритель первый раз видит его в одежде хасида сидящим за белым роялем и играющим "Широка страна моя родная". Это человек полностью де-конструированный, ему всё равно, он ко всему равнодушен, он сидит на наркотиках -- вот он-то и выигрывает.
Однако я начала с этого пассажа лишь для того, чтобы показать: в истории подобное происходит не первый раз. Например, в 30-е годы отсутствие такого места для критической, аналитической позиции в культуре сформулировал Вальтер Беньямин. Думаю, в культуре тогда сложилась ситуация, до известной степени похожая на то, что происходит сейчас. Ведь о чем мы сейчас говорим? Мы говорим о некоем очередном, в очередной раз наступившем поставангарде. И если оперировать глобальными категориями, то такой же поставангард наступил в 30-е, во времена сюрреализма и соцреализма. Даже в дада мы можем найти зачатки этого явления, когда после первого авангарда образца 10- 14-го годов появляется первая волна ответа на авангард -- как ощущение того, что место критика исчезло. У Беньямина есть строки об этом в "Улице с односторонним движением".
Сорокин пишет о пространстве тотально деконструированных оппозиций. Это пространство, как мы знаем из Фрейда, есть пространство сна, где можно видеть одного и того же человека и мертвым, и живым, и мужчиной, и женщиной, -- и еще это пространство желания. Как раз Москву, новорусскую Москву, Сорокин и описывает как пространство осуществленных желаний. Трех женщин его сценария, конечно же, зовут Ольга, Маша и Ирина, и хотя они не сестры, а мать и две дочери, но поскольку они спят с одними и теми же мужчинами, то получается, что они как бы сестры -- три сестры, которые уже живут в Москве. А раз желание осуществлено, то возникает ощущение, что все возможно, -- ощущение тотальности, беспредельности, когда никаких опор для логики, для анализа не осталось. Это пространство эйфорическое, психоделическое; тема наркотиков очень важна для теперешнего Сорокина, пример -- его пьеса "Достоевский-Тriр", где литература выступает в виде наркотического вещества (ко всему прочему мне кажется, что это существенно и для его взглядов на место литературы -- литература в его сознании замещается кино).
Между прочим, то же самое случилось с Беньямином. Я считаю, что его классический труд о репродукции, который в художественной среде столько лет читали как трактат о фотографии, на самом деле по большей части написан о кино. Беньямин настаивает на том, что наиболее актуальным искусством является то, в котором деконструирована и критическая, и гедонистическая позиции: они присутствуют одновременно, не взаимоисключая друг друга (конечно, он не употребляет слова "деконструкция"). Сказанное относится и к элитарности и массовости искусства -- это то, что старалось деконструировать искусство тоталитарное, оно как раз и стало тоталитарным в результате деконструкции всех оппозиций. Подобный процесс идет в современной литературе, в искусстве; конечно, мои наблюдения основаны по преимуществу на материале визуальных искусств, тем не менее Сорокин (который, что важно, с современным визуальным искусством хорошо знаком и сам им занимался) представляет собой то явление в литературе, которое не хуже выражает современный тренд. Я недостаточно знаю западную литературу, чтобы найти какой-то пример, аналогичный Сорокину. Но то, что Сорокин обратился к кино, -- чрезвычайно важно. Мне думается, что новейший тренд в литературе и искусстве есть возвращение эстетики 30-х, которую обычно очень грубо называют тоталитарной (потому что -- иначе было невозможно -- она практически реализовалась прежде всего в тоталитарных странах), тогда как речь идет вообще о течениях конца 20-х -- 30-х годов, о Беньямине и Арто, о Батае и Кайуа, о сюрреалистах и соцреалистах -- то есть самом широком спектре явлений.
Конечно, придется поточнее выяснить, что общего между современными образцами такого рода творчества и произведениями 30-х, ведь если сказать Сорокину, что он возрождает тоталитарную эстетику, он, естественно, обидится. И все же, работая с этой эстетикой, Сорокин обращается с ней не так, как работали с ней концептуалисты, четко отделявшие свою позицию от материала. А здесь речь идет о чем-то удаленном от анализа, но приближенном к эйфорическому совпадению, хотя это, разумеется, полностью невозможно.

   
   
 
  Пушкин Все это относится в основном к литературе?
Деготь Я объясняю на примере Сорокина, хотя подобные примеры можно найти и у Пригова: ведь если Сорокин у нас Толстой, то Пригов -- Пушкин.

Пушкин А я всегда считал Пушкиным Рубинштейна.
Деготь Рубинштейн не Пушкин. Он сам по себе. У него нет такого стремления стать Пушкиным, как у Пригова, и Толстым, как у Сорокина.

Пушкин Меня в Сорокине поражает его мастерство, "Тридцатую любовь Марины" он написал совсем молодым. Так что я испытываю огромное удовольствие от его текстов.
Деготь Сорокин сам получает удовольствие от текста, от его чтения. Человек, который любит писать, пишет по-другому. Тот, кто так наслаждается кусками чужого текста и бережно переносит их в свой текст, только он может писать так замечательно, как Сорокин.

Пушкин Можно ли сравнить Сорокина с Джойсом?
Деготь Можно -- если учитывать манеру Джойса как писателя. Он начал всю эту линию, построенную на цитатах или на текстах, приготовленных для цитирования, в известном смысле вся современная литература вышла из Джойса, но это опять из той же серии, что "Сорокин и Кант", "Сорокин и Хайдеггер". На мой взгляд, продуктивней сравнение Сорокина и Тарантино, и перспективней тоже -- Сорокин сопротивляется сравнению его с литературой. Интересно проследить эволюцию фильмов Тарантино, начиная с "От заката до рассвета", снятого по его сценарию. По своей структуре он напоминает рассказы Сорокина: развивается себе сюжет, и вдруг все оказываются вампирами и пожирают друг друга. Но это первая стадия, вторая -- "Pulp Fiction", снятый уже самим Тарантино. Все построено на нарративной смазанности, когда какой-то кусок берут из середины и зачем-то переставляют в конец. Получается, что хотя героя Траволты и убивают, но потом он опять оказывается живым, а мы попадаем в пространство полной смазанности и без катарсиса. Потому что когда все предстают вампирами -- это все-таки тоже какой-то конец и катарсис. Если искусство умерло -- это катарсис. Если оно уже давно умерло -- в этом нет катарсиса и нет развития, а в современной культуре именно это и произошло: исчезло ощущение смерти вообще, не только искусства. У современного Сорокина катарсис в какой-то момент тоже исчез. В сценарии "Москва" есть несколько моментов очень сорокинских (кто-то приходит с оторванной губой, и ему эту губу пришивают, причем губа оказывается не его), но это не финальный приступ ужаса, свидетельствующий об умопомешательстве рассказчика, -- эпизод вставлен посредине, и после него повествование совершенно спокойно развивается дальше.
Катарсиса нет. Все мы живем в равномерном пространстве посткатарсиса, в каком-то выровненном загробном мире, где уже всем всё едино.

[Беседовал Владимир Сальников]




   
а также:


Владислав Софронов-Антомони
Путеводитель по сегодня


Арсен Меликян
EZRA POUND


Михаил Рыклин.
Борщ после устриц.
(Археология вины в "Hochzeitsreise" В. Сорокина)


Павел Пепперштейн
Тело, текст, препарат
(наши колонии в мозгу)


Оксана Тимофеева.
Черные Кони.


Татьяна Тягунова.
Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?


Жиль Делез.
Литература и жизнь.


Поль де Ман.
Критика и кризис.


Л. М. Ермакова.
Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.


Доминик Фернандес.
Пруст -- ничей сын.


Вальтер Беньямин.
К портрету Пруста.


Валерий Подорога.
Белая стена - черная дыра.


Александр Сарна. Жест Бердяева: кинетика смысла («дистанция власти» в межличностной коммуникации)

вверх

 
   
АЛЛЕГОРИИ ЧТЕНИЯ    
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов