АЛЛЕГОРИИ ЧТЕНИЯ   начало
  инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов

 
 
 
 
Оксана Тимофеева.
ЧЕРНЫЕ КОНИ.


   
   
  Я из тех, кто с детства напуган библиотекой. Напуган до смерти -- первой же стопкой иллюстрированных сказок. До этого мне читали вслух -- Петушок-Золотой гребешок, Конек-Горбунок, Терем-теремок и прочий опиум для доверчивых розовых детских ушек. Было, конечно, страшно, но не до такой степени. Затем мне показали буквы. Вот тогда и произошла моя первая читательская травма. Сколько их было потом -- не так уж и важно. Первая -- она самая тяжелая, самая главная. Она -- исходный пункт трагической истории индивидуального чтения, виновник самых темных подводных импульсов этой истории -- вплоть до желания писать. Буквы -- вот что меня напугало. Как они объединяются в слова, а слова -- в отдельные предложения. Кажется, это была "Красная шапочка".

Ну конечно, именно она. Худосочная книжонка для самых юных читателей. Сначала мне показался заманчивым почти волшебный мир буквосочетаний. Раз -- словечко, два -- словечко? Но потом вдруг раз -- и съели бабушку. Какой ужас. Вроде как игра, какие-то почти случайные столкновения знаков, а в результате -- неожиданный смысловой эффект. На дальнейшее -- всю эту историю с дровосеками -- меня не хватило. Оттолкнула опасность узнать нечто еще более страшное. Казалось, если я перечитаю сказку в другой раз -- события смогут развиваться иначе. Бабушка останется в живых, и даже может быть приготовит на ужин этакого волка-гриль, чтобы угостить им внучку. Или, например, они подружатся, волк и красная шапочка, и хищник будет охранять девочку в лесу от злых людей и прочих чудовищ. Надо же было мне так прочитать, чтобы волк съел бабушку, а потом сам притворился ею! Именно мое чтение повлекло за собой трагическое событие. С другой стороны, не читай я вообще -- ничего бы не произошло. Был бы опять садик и карамельки. Тоска.

Так вот, страх перед неожиданностью не мог сдержать любопытства. В дальнейшем пришлось снова и снова повторять этот горький опыт. Помнится, читаю "Белый Бим -- черное ухо" -- и плачу. А что делать? Воображаемое требует событий, как свинья -- грязи. Как мне попала в руки эта печальная книжка? Прихожу я как-то в детскую районную библиотеку (вот он, первый этап падения --детская районная библиотека!). Спрашиваю у тети, сразу в лоб, напрямик, нет ли здесь повести о Дикой собаке Динго, на что тетя отвечает: ты, мол, девочка, еще слишком маленькая, тебе лучше пока взять другую книжку про собак. Или книжку про других собак. Не помню точно, как ей удалось сформулировать свой наглый отказ. И вот, подмена текста заставила ребенка плакать. Правда, в злоключениях Бима и других персонажей этого периода чтения я уже не усматривала своей прямой вины. Как не перечитывай, повествование настаивало на одном и том же, заставляя полагать весьма примитивным образом, что литература "отображает действительность", описывает "само дело". Выходило -- эксплицитно и грубо -- что виновата жизнь. Просто в дошкольном угаре еще не было такой вещи, как "селяви". Она появилась позднее в результате происков коварных учителей и библиотекарей. Вина -- это тот черный конь, который дублировал мои детские передвижения в царстве текстов. Была еще масса прочих животных, но этот оказался самым назойливым. Он всегда указывал мне на некое место виновного, которое надо было непременно заполнить. В какой-то момент "сама жизнь" уступила место на позорной скамье автору художественного произведения -- садисту, заставляющему страдать своих героев. Тщетная попытка прочитать как угодно сменилась тогда перспективой как угодно написать.
 
а также:


Владислав Софронов-Антомони
Путеводитель по сегодня


Арсен Меликян
EZRA POUND


Екатерина Деготь о Сорокине. Рецепт деконструкции.

Михаил Рыклин.
Борщ после устриц.
(Археология вины в "Hochzeitsreise" В. Сорокина)


Павел Пепперштейн
Тело, текст, препарат
(наши колонии в мозгу)


Татьяна Тягунова.
Рыжая борода и атласные ягодицы: мир без Другого или утверждение случайности?


Жиль Делез.
Литература и жизнь.


Поль де Ман.
Критика и кризис.


Л. М. Ермакова.
Взгляд и зрение в древнеяпонской словесности.


Доминик Фернандес.
Пруст -- ничей сын.


Вальтер Беньямин.
К портрету Пруста.


Валерий Подорога.
Белая стена - черная дыра.


Александр Сарна. Жест Бердяева: кинетика смысла («дистанция власти» в межличностной коммуникации)



 
   
  Первые опыты письма были, конечно, одобрены нестрогим родительским составом: Шел дождь. Прохожий вышел погулять. Он был злой. Он подумал. Чего бы таково себе купить? И тогда он решил купить себе зонтик. Автор принужден к письму. Даже если он еще с трудом держит ручку, путает буквы и знаки препинания. Даже если он во всей своей красоте и славе немногим выше письменного стола. Но и читатель самым беспощадным образом принужден к чтению. Я вот, к примеру (описать себя как пример читателя, потом прочесть написанное? ), не люблю книг. Боюсь их. Они меня "любят". Но как-то странно. Они нападают на меня все разом, свирепо шелестя страницами. Кидаются с полок, хватают за горло, рвут на части. Я не успеваю обороняться. Они проникают в мое жилище, одна за другой, выстраиваются в ряды, полчища, подстерегают в каждом углу, заставляют себя покупать, читать, обдумывать, обсуждать с коллегами и приятелями. Проникают в частную жизнь, оставляя там свои следы. В библиотеке они становятся еще более агрессивны -- это их территория. Каждая тянется ко мне, предлагая сразиться. Я оказываюсь буквально у них в плену. День за днем растет и моя собственная библиотека. Каждый ее экземпляр все еще вызывает отголосок той первой читательской травмы, когда невинная игра буквенных знаков обернулась катастрофой -- беспощадным убийством старушки. И кем? Волком! Который мог бы? Мне все еще страшно читать. Первая читательская травма порой вынуждает людей навязывать автору ответственность не только за плоды своих трудов, но и "за все на свете".

Мне доводилось слышать обвинения в адрес Гегеля, что он "завершил историю". Это проклятый черный конь дразнит читателя фантазмом вины. Угрожающим ожиданием печального конца, который выйдет за пределы книжных страниц и разрастется до размеров вселенной.

"Не хочу быть читателем, хочу быть писателем" -- оборонительная позиция. Как исполнитель чужих песен начинает однажды сочинять свои, так, перебрав массу предложенных вариаций развития книжного сюжета -- или его отсутствия -- сам приступаешь к исследованию поля возможностей. Атакуешь движущиеся на тебя полчища строк своими собственными. И вот еще одна бестия следует за мной по пятам. Чувство стыда, возникающее при мысли, что сальные глаза иного читателя будет скользить по этим строкам. Мне чрезвычайно стыдно о нем писать, об этом чувстве. Наверное, родители смеялись, когда читали про прохожего с зонтиком. Возможно, их смех скрывал за собой обвинение в мой адрес за такую вольную манипуляцию с действительностью. Теперь мне стыдно за очень многих авторов, особенно за тех, кто пишет о себе. Хочется их защитить от посторонних глаз. И стыдно за себя, за свое "подглядывание". Нежное, хрупкое тело письма трепещет, когда я переворачиваю страницу, чтобы обнаружить, что будет дальше. Двойной конфуз. Робкий шелест. Катастрофа. Печальное зрелище заброшенной книги, поверженного врага, раскрытой тайны.

   

вверх

   
 
   
АЛЛЕГОРИИ ЧТЕНИЯ    
начало   инфра_философия

четвертая критика

дистанционный смотритель

gендерный fронт

point of no return

Дунаев. Коллекционер текстов