Владислав Софронов-Антомони
——————————————
ПОДВОДНАЯ ЛОДКА ИЗ СЛОНОВОЙ КОСТИ:
актуальное искусство, русский постмодернизм и социальная реальность


Текст из каталога выставки: Horizons of reality. At MuHKA from March 15th until June 1st 2003, Antwerpen.



   
   
  Общая картина реальности

Примерно с середины 80-х и на всем протяжении 90-х в сознании значительной части русского «класса интеллектуалов» практически безраздельно господствовал постмодернистский канон с его строгим набором аксиом: реальность есть языковая игра, реальность «текуча», полиморфна и вообще несводима к единой онтологии; по сути реальностей вообще неопределимо много и одновременно реальность есть «симулякр-в-себе», то есть мы по большому счету ничего о реальности не можем знать - странное, но характерное для постмодернизма противоречие.

Надо сказать, что хотя рефлексивно постмодернистское сознание было представлено лишь крайне узкой группой московских ученых, признавалось оно – хотя бы молчаливо - практически всеми. А отпор получало у старшего поколение мыслителей, воспринимавшегося «продвинутыми» в лучшем случае как поколение консерваторов (сегодня часть этого поколения постмодернистской юности создает и само составляет прослойку новых консерваторов). Причины такого господства и их исторические предпосылки будут намечены ниже.

Еще надо сказать, что такой уход в постмодерную ирреальность странно контрастировал с социальным активизмом по крайней мере первых лет перестройки, активизмом в том числе и актуального искусства, получившего своим крайним выражением «московский акционизм».

И последнее в этой связи – несмотря на контраст постмодернистского эскапизма (ухода в языковые игры и отказа от всякого изучения и обсуждения социальных реалий), с одной стороны, и социального подъема, а затем социального слома и трансформации в которых жила страна, так вот, несмотря на этот контраст, в конце 80-х – начале 90-х идеи постмодернизма составляли зону мыслительной активности, а ведущий русский представитель этого мировоззрения московский философ Валерий Подорога был знаковой фигурой, задающей горизонты интеллектуальной актуальности. Таким образом, даже постмодернистский «уход», «эскейп» воспринимался как возвращение к реальной жизни после десятилетий невыносимо мертвящего периода брежневизма. В актуальном искусстве эта смычка активизма и эскапизма проявилась как создание и работа «Мастерской визуальной антропологии», организованной Виктором Мизиано и объединявшей Валерия Подорогу с некоторыми своими сотрудниками и ряд актуальных московских художников.


Социальные корни и ветви

Производство идей, представлений, сознания первоначально непосредственно вплетено в материальную деятельность и в материальное общение людей, в язык реальной жизни.
Маркс, Энгельс. «Немецкая идеология»


Говоря о политическом и социальном основании и фоне русского постмодернизма, прежде всего нужно отметить: распространившиеся в 90-х гг. в России постмодернистские представления о релятивизме методов и теорий познания вкупе с постмодернистским представлением о текучести и относительности типов реальности явно и четко связаны с социально-экономическими и политическими реалиями России 90-х– декады релятивизма типов собственности вкупе с текучестью форм власти.

90-е в России это эпоха тектонического слома, смены одной социально-экономической формации – другой; перехода/возвращения от социалистического бюрократизма к капиталистическому способу производства.

Понятно само собой, что это крайне сложный и противоречивый внутри себя процесс. В исторической динамике десятилетия – это ход вперед; в исторической динамике столетия – назад. Внутри этого гиперпроцесса есть бесконечное множество частных течений, каждое из которых идет в своем ритме и по своим единицам измерения.

На этот гиперпроцесс, кроме того, удивительным образом наложена гетерогенность возвращающегося в Россию капитализма: местами это дикий архаический капитализм, местами поздний (позднее некуда) капитализм консюмеризма и информационного общества. И это еще не все: сюда надо включить тот в буквальном смысле слова бум информационно-цифровых технологий (базисный процесс, процесс из экономического базиса), который мы переживали в 90-х и переживаем до сих пор. В 90-м году научный работник не знал ничего, кроме пишущей машинки и ксерокса. Сегодня я, закончив эту статью и находясь в библиотеке, перешлю ее редактору из карманного компьютера по и-мейлу, воспользовавшись в качестве модема мобильным телефоном с инфракрасным портом. Потом с помощью этих же дивайсов посмотрю свою свежую электронную почту и загляну в WWW.

В полном соответствии с законом соответствия в конечном счете процессов в надстройке – процессам в базисе, эти головокружительно сложные и головокружительно же противоречивые социальные события не могли не стать пресловутой питательной почвой на которой взросли цветы постмодернизма.

Здесь срабатывает и классический марксистский классовый анализ. Та центральная и самодержавная роль, которая отводится в теориях постмодернистов языку, является отличительной и типической чертой (признаком) «класса интеллектуалов». Кавычки здесь нужны, потому что согласно классическому определению «социального класса», интеллектуалы не являются таковым, поскольку не находятся в том или ином специфическом отношении к средствам производства. И все же – подобно тому, как крестьянскому классовому сознанию весь мир представляется вращающимся вокруг его земельного участка в ритме сезонов сельскохозяйственного процесса труда, так интеллектуалу – жителю библиотек и университетских аудиторий – весь мир представляется гигантской языковой/текстовой конструкцией. То есть по объективным социальным основаниям происходит гипостазирование языка (об этом подробнее еще пойдет речь ниже).

И точно также как крестьянское классовое сознание объективно является ограниченным и пассивным (обратная сторона чего – беспощадный бунт), так и язык, превращенный из метода и средства в самоцель и самодержца становится тем, что отчуждает человека от его страны, истории, будущего и даже от себя самого.

Именно в этом причина следующего характерного признака интеллектуальной истории России 90-х, а именно поразительного и скандального молчания (и еще – красноречивого молчания) интеллектуалов-постмодернистов на всем протяжении 90-х о важнейших проблемах исторического момента, момента, значение которого невозможно переоценить.

И в заключении этого беглого анализа социальных корней постмодернизма в России расширим историческую перспективу. Итак, постмодернисты 90-х уходят в текст/язык и демонстративно молчат о социальных бурях, которые сначала вырывают у них из рук бутерброд с колбасой, а потом и саму социальную почву и – подобно Элли с ее убивающим домиком из сказки о волшебнике Изумрудного города – приземляют уже в другой стране, другой России.

Предположение состоит в том, что данный разрыв между вопиющей очевидностью социальных потрясений и красноречивым и абсолютным молчанием об этом интеллектуалов коренится в эпохе Петра I (исследования по социальной истории покажут нам корни и Петровских реформ, конечно), когда общество оказалось расколото на две части, две экономики, два образа жизни, даже два языка: на ничтожное меньшинство – европейски образованное и экономически обеспеченное – и огромное большинство, лишенное прав, образования, участия в управлении, голоса, земли – всего.

Кстати, непреходящее всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции состоит хотя бы в том, что на несколько лет эта пропасть была преодолена и огромное большинство получило почти все, чего было лишено всегда. Поэтому же Октябрьская революция не была никаким «провалом», «затмением», «мороком», а в точности наоборот – первым в глубинном смысле гармонизирующим явлением русской (и мировой) истории. После этого пролога и вступления действие было прервано – ну что ж, не стоит забывать, что и буржуазные революции победили не с первой попытки.

И последнее в этой связи – уже к концу 20-х гг. 20 века эта пропасть снова разверзлась, чтобы принять в последние десятилетия СССР форму разлома между вольнодумством кухонной вседозволенности и лживым верноподданичеством публичных пространств. А эти десятилетия -- бэкграунд (пост)советских интеллектуалов. Похоже, там и так круг и замкнулся и разорвать его в 90-х не хватило не то что сил, но и самого понимания такой необходимости. (Отсюда до сих пор присутствующее в значительной части общественного сознания замшелое отождествление большевизма и сталинизма, социализма и тоталитаризма.)

Следующий виток такого «дуализма» точно совпадает с приходом постмодернистских идей и текстов в интеллектуальную атмосферу интеллигента (конец 70-х.). И наоборот – легкость усвоения этих идей объясняется тем, что они легитимировали данный дуализм, разрыв. Например, теория смерти Автора, принадлежащая Ролану Барту и очень популярная одно время в интеллектуальных кругах. Потому что если существует непроницаемый барьер между личностью (автором) и текстом, то такие могут быть моральные проблемы даже если на общем собрании я говорю одно, а на собственной кухне – совсем другое?

Можно еще сказать – постмодернизм с его гипостазированием языка и сверхусложнением текста – это конец большого исторического цикла (своеобразный декаданс); это повторение темного языка досократиков. Но в той мере, в какой досократикам наследовали Сократ, Платон, Аристотель, здесь есть окончание, дающее основание началу, есть отчаяние, в котором коренится новая надежда. Это универсальный закон: история несет в себе не только порабощение, но и предпосылки освобождения.


  а также:

Бедро Пифагора.

Ревность, память, наслаждение: расторгнутые помолвки Кьеркегора и Кафки.

Модус «Отец» и модус «внешнее» в романе А. Белого «Петербург».

Положение вещей, которое будет.

Индустрия наслаждения.

Пошли пузыри. Краткий очерк истории русского философского постмодернизма.

«Правовое бессознательное»: русская правовая картина мира.

Подводная лодка из слоновой кости.

Самодельные вещи.

Институт Лифшица.

Марксизм и музыка. Предисловие к предисловию.

Self-made subject of art.

An ivory submarine: contemporary art, Russian post-modernism and social reality.

Love and communism


Луи Альтюссер: возвращение из изгнания
   
 
  Возвращение вытесненного

И все же социальное измерение, измерение (социальной) реальности присутствует – не может не присутствовать - в русском постмодернизме, хотя в искаженной, компромиссной, «вытесненной» форме. Повторюсь - на судьбе русского постмодернизма мы можем проследить судьбу восприятия реальности в общественном сознании и актуальном искусстве.

В этом процессе и в этом присутствии реальности есть две стадии.

В конце 80-х – начале 90-х таким «присутствием реальности» была развиваемая в те годы Валерием Подорогой «философия тела», восходящая к творчеству французского философа Мориса Мерло-Понти. Тогда это было значимое событие, событие, о котором писали даже в центральных газетах и оказавшее заметное влияние и на актуальное искусство в том числе.

Можно заметить, что возникновение «философии тела» точно соответствует началу социальных сдвигов перестройки. Характерно, что это присутствие реальности дано в вытесненной форме. Мысль, с одной стороны, «чувствует», что в мире есть что-то внешнее мысли (социальная реальность, конечно), но говорит об этом в компромиссной форме – как о «теле» мысли. И это полностью соответствует классическому психоанализу: «Возврат вытесненного – это процесс, при котором вытесненным, но сохранившимся при этом элементам удается появиться вновь, хотя и в искаженной, компромиссной форме». (Ж. Лапланш, Ж.-Б. Понталис. Словарь по психоанализу.)

В конце 90-х в творчестве В. Подороги, а затем и его сотрудников (собственно и составляющих круг русского постмодернизма) тематику «тела» сменяет тематика «автобиографии». И этому в свою очередь тоже есть объяснение – если анализ «тела» соответствует периоду социальных сдвигов, то анализ «автобиографии» соответствует подсознательному ощущению проигранности интеллектуалами-постмодернистами десятилетия 90-х. И, далее, соответствует вытесненному желанию перепродумать прошлое. Но эта ре-концептуализация осуществляется как анализ автобиографического текста или места автобиографического письма в других системах письма или других секторах надстройки (вечное возвращение порочного круга, потому что автобиография, соединяя внутреннюю историю и внешний ход событий, есть компромиссная форма внимания к внешнему мысли, то есть к реальности, в которой эта мысль обитает).

И это притом, что грубая действительность капиталистической России уже догнала русский постмодернизм, снизив его интеллектуальное влияние до нуля, и вот-вот накроет его с головой:
· на грани краха интеллектуальное книгоиздание;
· сворачиваются грантовые программы, которые были необходимы, чтобы заткнуть гипотетическим критикам рот этим куском хлеба с маслом – чтобы они не дай бог не заговорили об опасностях капиталистической реставрации (модель «стеклянные бусы за алмазы»);
· под постоянной угрозой закрытия находятся многие некоммерческие и значимые культурные институции.


***


Чтобы не уходить слишком далеко от темы «искусство и реальность» отмечу напоследок еще только два момента.

1. Когда-то русское актуальное искусство и русская философия в своей постмодернистской форме пришли в близкое соприкосновение. Но сегодня это уже окончательно разошедшиеся линии – если философия тела в начале 90-х оказывала заметное влияние не только на интеллектуальные круги в целом, но и на теорию и практику актуального искусства, то сегодня это влияние окончательно ушло в прошлое, и нет никаких оснований считать, что тематика автобиографии оказывает или когда-либо окажет влияние на современное искусство в России (тем более на «состояние умов»).

2. Русское актуальное искусство не испытывает (или не осознает) пока такого давления Системы, какое испытывают многие другие сферы культуры. Будем надеяться, что сфера этого искусства останется сферой свободы – свободы не от горизонта реальности, конечно, но по крайней мере свободы от крайних форм притеснения.





  а также:

Бедро Пифагора.

Ревность, память, наслаждение: расторгнутые помолвки Кьеркегора и Кафки.

Модус «Отец» и модус «внешнее» в романе А. Белого «Петербург».

Положение вещей, которое будет.

Индустрия наслаждения.

Пошли пузыри. Краткий очерк истории русского философского постмодернизма.

«Правовое бессознательное»: русская правовая картина мира.

Подводная лодка из слоновой кости.

Самодельные вещи.

Институт Лифшица.

Марксизм и музыка. Предисловие к предисловию.

Self-made subject of art.

An ivory submarine: contemporary art, Russian post-modernism and social reality.

Love and communism

Луи Альтюссер: возвращение из изгнания


вверх